Ей лет
двадцать семь, она очень хороша собой - тип строгой классической красоты.
Она встречает поднимающихся наверх гостей. С потолка над лестницей
спускается л..
Целую
жизнь я посвятил изображению людей, вызывал образы из тьмы веков, воскрешая
их для чувства моих современников, - и ни разу не вспомнил о живущем во мне.
И теперь, будто в ..
- Уррра!!!
- Занявший первое место провозглашается гением, шестое место - идиотом!..
...
Санитарный порожняк торопился на восток, где в это время шли крепкие
бои с Колчаком. Уплывали одна за другою станции, чужие, незнакомые, но все
так похожие одна на другую - забитые, грязные, кричащие, звенящие, лязгающие
оружием, расцвеченные красными флагами и плакатами.
Мелькнет вокзал, красноармейцы, выстроившиеся с котелками возле
дымящейся походной кухни.
Дернет за сердце прорвавшийся через грохот колес напев гармоники, дунет
морозный ветер - запахом дыма, сена, лошадиного навоза и карболки.
Врежется в память посиневшее лицо рабочего-дружинника, опоясанного
пулеметной лентой на вылинялой кожаной тужурке, отягощенной брезентовым
патронташем.
Улыбнется и махнет рукой женщина, вероятно, работница. Да и какая там
женщина - просто веселая девчонка с наганом у кожаного пояса.
И опять дальше поле, а в поле за сугробами далекие дороги и далекие
деревни, села, и в каждой деревне свой Деникин, в каждом селе свой Колчак,
свои красные, своя ненависть и борьба.
Поезд прорвался за Муром, и вместе с ударами станционных колоколов
сразу зазвучали имена станций, разъездов, полустанков, давно знакомых еще по
детству, по школе, по семье... Мунтолово, Балахониха, Костылиха...
Давно ли? Нет, впрочем, давно, очень-очень давно - года четыре или лет
пять назад отец взял меня с собой в Костылиху, куда ездил в гости к
тамошнему учителю Федору Матвеевичу... Там мы спали на сеновале, потом пили
чай с крыжовником, потом мы ходили купаться, и когда шли назад, отец и
учитель и еще две какие-то хорошие женщины, то все они пели песню, которую я
силился сейчас вспомнить, но никак не мог.
Отец гудел басом, как церковный колокол. А одна из хороших женщин, та,
которую звали Маруся, пела так звонко-звонко, что я схватил ее за руку и так
прошел с нею всю дорогу - тихонько и молча...
