В обоих случаях
он проявил
одинаковую недоверчивость: несколько недель обдумывал сделку. В
этом
отношении жизнь в человеческом обществе, надо признать, нескол..
Я почитаю за счастье, что способствовал обращению ваших мыслей к религии, но я почувствовал бы себя очень несчастным, сударын..
За нею, до самого Орлеана, простиралась бескрайняя босская равнина. О
чередовании луговин и тенистых рощ можно было догадаться только по большим
тополям, пожелтевшие вер..
В каком положении мы тогда очутимся?
Единственное утешение, что рабочим придется еще хуже.
Эдгар (Андервуду). В каком они сейчас положении, Фрэнк?
Андервуд (невозмутимо). В ужасающем.
Уайлдер. Кто бы подумал, что они смогут так упорно держаться безо
всякой помощи?
Андервуд. Тот, кто знает этих людей.
Уайлдер. А я утверждаю, что никто не знает их! А много еще железа на
складах? Цены растут с каждым днем. Нам придется расторгать контракты -
когда мы возобновим производство! И это в самый-то спрос!
Уэнклин. Что вы на это скажете, председатель?
Энтони. Ничего не поделаешь.
Уайлдер. А когда мы будем выплачивать дивиденды?
Скэнтлбери (веско). Мы должны думать об акционерах. (Грузно
поворачиваясь к председателю.) Я говорю, что мы должны думать, господин
председатель, об акционерах.
Энтони что-то бормочет.
Скэнтлбери. Что вы говорите?
Тенч. Председатель говорит, что он в первую очередь думает о вас, сэр.
Скэнтлбери. Какой цинизм! (Погружается в тупое молчание.)
Уайлдер. Шутки в сторону. Может быть, председатель и согласен целые
годы не получать дивиденды, но я лично - нет. Мы не можем рисковать
капиталом Компании.
Эдгар (неуверенно). Я считаю, что мы должны подумать и о рабочих.
Все, кроме Энтони, заерзали на своих местах.
Скэнтлбери (со вздохом сожаления). Мы не имеем права давать волю своим
чувствам, молодой человек. Это не на пользу дела.
Эдгар (иронически). Я думаю не о наших чувствах, а об их чувствах.
Уайлдер. Что до чувств - мы деловые люди.
Уэнклин. В том-то и беда.
Эдгар. Рабочие бедствуют, и нам, право же, нет никакой необходимости
идти на крайности. Это... это жестоко!
Все молчат, словно Эдгар высказал то, в чем ни один человек, хоть немного
сохранивший чувство собственного достоинства, не рискнет признаться себе.
Уэнклин (иронически улыбаясь). Сентименты - это излишняя роскошь. На
них нельзя строить политику Компании.
Эдгар.
...
Не подымаясь с земли, я вынул свои пистолеты, два из подмышек, третий
-- не помню откуда, и из всех трех разом выстрелил во все свои виски и
опрокинулся на клумбу, с душой, пронзенной навылет.
2.
"Разве это жизнь? -- сказал я, подымаясь с земли. -- Это дуновение
ветров, это клубящаяся мгла, это плевок за шиворот -- вот что это такое. Ты
промазал, фигляр. Зараза немилая, ты промахнулся из всех трех пистолетов, и
ни в одном из них больше нет ни одного заряда".
Пена пошла у меня изо рта, а может, не только пена. "Спокойно! У тебя
остается еще одно средство, кардинальное средство, любимейшее итальянское
блюдо -- яды и химикалии". Остается фармацевт Павлик, он живет как раз на
Гагаринской, книжник, домосед Павлик, пучеглазая мямля. Не печалься, вечно
ты печалишься! Не помню кто, не то Аверинцев, не то Аристотель сказал:
"Umnia animalia post coitum opressus est", то есть: "Каждая тварь после
соития бывает печальной", -- а вот я постоянно печален, и до соития, и
после.
А лучший из комсомольцев, Николай Островский, сказал: "Одним глазом я
уже ничего не вижу, а другим -- лишь очертания любимой женщины". А я не вижу
ни одним глазом, и любимая женщина унесла от меня свои очертания.
А Шопенгауэр сказал: "В этом мире явлений... " (Тьфу, я не могу больше
говорить, у меня спазмы. ) Я дернулся два раза и зашагал дальше, в сторону
Гагаринской. Все три пистолета я швырнул в ту сторону, где цвели персидские
цикламены, желтофиоли и черт знает что еще.
"Павлик непременно дома, он смешивает яды и химикалии, он готовит
средство от бленнореи", -- так я подумал и постучал: - Отвори мне, Павлик.
Он отворил, не дрогнув ни одной щекой и не подымая на меня бровей; у
него было столько бровей, что хоть часть из них он мог бы на меня поднять,
-- он этого не сделал...
