А кроме того, мы коснемся и других, не менее важных вопросов,взятых в самом их наивысшем значении и в свете текущих дней. 3. НА ЧТО ПОХОЖЕ НАШЕ С..
Внезапно ощутив жажду, он направился на этот тускломигающий свет, как если бы это был маяк, способный спасти его душу...
тории, обучение Локхартапродвигалось обрывочно, но все же постоянно оказывалось достаточным длятого, чтобы отразить любую попытку местных школьных властей предоставить емуболее ..
Большое значение имеют статьи Голсуорси о литературе, написанные в 20-х
и начале 30-х годов, в особенности "Литература в жизнь", "Силуэты шести
писателей", "Создание характера в литературе", в которых Голсуорси
отстаивает принципы реалистической эстетики. Зная обстановку, сложившуюся в
литературной жизни Англии после первой мировой войны, можно уловить в этих
статьях полемику против модернистской литературы, выдвинувшейся в то время
на авансцену. Возражения Голсуорси против этой литературы воспринимаются как
нечто актуальное и сейчас, ввиду тесного родства с ней произведений
современных западных модернистов.
Восставая против позиции модернистов, которые выдвигали концепцию о
"чистом художнике", провозглашали право писателя на безответственность, на
уход от жизни, Голсуорси высказывает твердое убеждение в том, что подлинный
писатель - всегда критик действительности: он в ответе перед обществом, его
долг - воздействовать на этические нормы своей эпохи. На свой вопрос в
статье "Литература и жизнь" - "Ради чего мы отдаемся искусству? - Голсуорси
отвечает: "Ради большего блага и величия человека".
Приветствуя движение искусства вперед, поиски новых путей, Голсуорси в
то же время восстает против бесплодной погони за модой, стремления к новой
форме ради новизны, к формалистическим вывертам, "словесным узорам". Он
защищает роман от посягательств модернистов, которые, стремясь разрушить
его, объявляют мертвым и похороненным то, что составляет его специфику, -
повествование, сюжет, характеры. Интересны мысли Голсуорси в статье
"Создание характера в литературе" о творческой лаборатории писателя, который
извлекает из "склада" памяти, - то, что Голсуорси называет подсознанием, -
впечатления, накопившиеся в процессе жизненного опыта, сплавляя воедино
"разрозненные кусочки" и претворяя их в образы. Порой, однако, Голсуорси
склонен придавать самодовлеющее значение "подсознанию"; отсюда его
утверждение, что Шекспир будто бы создавал некоторые характеры, почти
полностью подчиняясь подсознанию, и "направляющая мысль" у него при этом
отсутствовала. Так, в частности, по мнению Голсуорси, родился образ
Фальстафа, которого он считает не типом, но только индивидуальностью.
Думается, что здесь проведено слишком резкое разграничение между понятиями
"индивидуальность" и "тип". О неправомерности такого подхода свидетельствуют
прежде всего лучшие образы самого Голсуорси, например, старики Форсайты:
каждый из них - тип и в то же время резко выраженная индивидуальность. Что
касается несправедливого утверждения об отсутствии порой у писателя
направляющей мысли при создании характера, то Голсуорси сам опровергает
себя, когда говорит далее, что создание характера - процесс, хотя и ничем не
скованный, но всегда целеустремленный. Исходя из творческого опыта
Голсуорси, как и всякого большого писателя, можно сказать, что этот процесс
обусловлен взглядами автора на жизнь, организующей идеей, которая лежит в
основе его произведения. С этим согласуется высказанная Голсуорси в конце
статьи мысль о том, что характеры, созданные писателем, "усиливают и
обогащают непрестанный процесс этической оценки, неотделимый от всей
человеческой жизни".
Отстаивая в своих статьях критерий этической оценки, в
противоположность модернистам, проповедующим аморализм, Голсуорси ссылается
на творчество великих писателей-гуманистов. Видное место занимают здесь
представители русской литературы.
Большой интерес в данном томе представляет раздел писем Голсуорси. Они
вводят в творческую лабораторию писателя, свидетельствуют о раздумьях и
упорном труде, с которыми было связано создание его произведений, об его
исключительной честности, требовательности к себе, готовности прислушиваться
к критическим замечаниям.
О принципах, которыми руководствовался Голсуорси в своем творческом
труде, лучше всего говорит следующая его фраза в письме к начинающему
писателю: "В искусстве сокращенных путей нет. Это неустанная тяжелая работа
сознания, а еще больше - души".
...
И тем не менее, этим утром Кен Холанд чувствовал себя как то по особенному. Женившись, Кен никогда не изменял Энн и, возвращаясь вечером домой, предвкушал прелести семейной жизни. Теперь же, при мысли, что вечером нужно будет идти в пустой дом, Кену становилось не по себе. А если, действительно, отправиться куда нибудь после работы?
Кен, безусловно, мог напроситься в гости к кому нибудь из сослуживцев, но что за удовольствие идти в семейный дом одному? В таких компаниях он предпочитал появляться с женой. И, кроме того, если быть уж совсем откровенным, ему хотелось в этот вечер совершенно переменить обстановку. Вспомнились слова Паркера… “Сигнал”… Он часто проходил мимо этой ночной коробки на Майн стрит, сверкающей хромом и неоновой рекламой, с цветными фотографиями полуобнаженных женщин в витрине. Конечно, это место не подходило для развлечения женатого мужчины, респектабельного служащего банка… Запирая ящик своей конторки, Холанд твердо решил даже не думать о “Сигнале”. Никаких историй! У него масса дел. И главное — он любит Энн больше всего на свете, поэтому вернется домой и займется садом. Он вошел в служебную комнату, чтобы забрать шляпу, и наткнулся на Паркера, который мыл руки.
— Ну, вот и вы, — сказал он, беря полотенце. — Итак, что вы решили насчет вечера: кино, любовь, виски, или только любовь?
— Я останусь дома. Мне нужно подстричь лужайку. Паркер скорчил презрительную гримасу.
— Вот как! Значит, вы погрязли во всем этом больше меня. Подстричь лужайку, и это когда жены нет дома! На вашем месте, я знал бы, что делать. Нет, Холанд, серьезно, есть же у вас обязанности по отношению к самому себе. То что не видит глаз, не ранит сердце. Это, может быть, ваша последняя возможность, еще несколько лет, и вы состаритесь.
— Я вполне доволен жизнью! — сказал Кен. — А вот вы меня удивляете: до сих пор сохранили мальчишеские замашки.
— И очень этим доволен, — возразил Паркер. — Когда занятия с лужайкой я предпочту всему остальному, знайте — Паркер состарился и скоро отбросит копыта!
Не дослушав, Холанд направился к лестнице служебного хода. Шуточки Паркера начали надоедать ему, и в то же время, где то в глубине мозга теплилась мысль, что может быть сослуживец и прав...
