Сама по себе служба была не плохая: она не отнимала много времени,
и я мог экспериментировать с синхрофотоаппаратом...
- Дружище, - сказал я, - мы с тобой в одном положении.
Прошло некоторое время - и довольно продолжительное...
Вот это действительно святые слова".
Выходит, писанием-то и утер ему орган носа, так что покорился
Степка и чуть свет уехал к дяде Артамону, который на фабрике
отставным вахтером служил...
Только эти качества
обеспечат драме объективность, создадут впечатление, что иначе быть не
может.
Тех немногих драматургов, которые работают именно так, нередко именуют
"пессимистами". Слово это применялось, между прочим, к Еврипиду, Шекспиру,
Ибсену; его будут применять еще ко многим. Однако нет ничего более зыбкого,
чем употребление слов "пессимист" и "оптимист", ибо выходит, что оптимист -
это тот, кто не приемлет жизнь такой, какая она есть, и вынужден изображать
ее такой, какой она должна бы быть; а пессимист - тот, кто не только
приемлет жизнь такой, какая она есть, но и любит ее достаточно сильно для
того, чтобы правдиво изображать ее. Конечно же, по-настоящему любит людей
тот, кто приемлет их во всех видах, - не только добродетели их, но и пороки,
не только победы, но и поражения; и видит по-настоящему тот, кто видит не
только радость, но и горе, а пишет по-настоящему о человеческой жизни тот,
кто ни на что не закрывает глаза. И возможно, кстати сказать, что он-то и
приносит людям настоящую пользу.
В человеческом обществе есть только две беспристрастные фигуры - ученый
и художник, и к беспристрастию должен стремиться драматург, если он хочет
писать не только для сегодняшнего дня, но и для будущего.
Но раз в большинстве своем драматурги не таковы, а излечить их нет
возможности, больше смысла, пожалуй, рассмотреть, в чем сказываются их
достоинства и недостатки.
Сюжет! Хороший сюжет - это крепкое здание, медленно вырастающее из
воздействия обстоятельств на характеры, а характеров - на обстоятельства, в
окружающей атмосфере идеи. Лучший сюжет - это человек; может быть, не всегда
понятно, почему это так, ибо не всегда удается полностью понять идею, внутри
которой он родился; но все же ясно, что он хороший сюжет. Он органичен.
Такой же должна быть хорошая пьеса. Хорошие сюжеты не создаются одним
рассудком: они возникают от первородного греха, четкого замысла и
инстинктивного умения отбирать то, что способствует его выявлению. С другой
стороны, плохой сюжет - это просто ряд кольев, на каждый из которых посажено
по персонажу - персонажам этим хотелось жить, но они безвременно погибли;
они бодро пустились в путь, но наткнулись на заранее вбитые колья и один за
другим испустили дух, а призраки их продолжают шагать по пьесе, что-то пища
и тараторя. Вытесаны ли колья из фактов или из идей - это зависит от
характера автора, который их вбивал, но воздействие их на злосчастных
персонажей от того не меняется: созданные с тем, чтобы быть посаженными на
кол, они сей страшной смертью и погибают. Когда от драматурга, как это
нередко случается, требуют хорошего сюжета, это обычно означает: "Пусть в
пьесе будет побольше событий, все равно каких, чтобы мне не было скучно и не
нужно было принимать героев всерьез.
... Таким образом, у меня было сомнительное утешение -
потонуть с комфортом и на просторе, тогда как мнимоспасшимся предстояло в
бурную погоду пойти ко дну ужасной гирляндой, хватаясь друг за друга, как за
соломинку.
Пароход, раскачиваясь от перемещавшейся в трюмах воды, погружался
медленно и безостановочно. Я, вытащив карманную библию, читал книгу
премудрости Соломоновой; не будучи человеком религиозным, я, тем не менее,
из понятной хитрости делал это на всякий случай. Закрыв библию, я стал
думать о смерти, но, к удивлению своему, так вяло, что оставил этот предмет
и занялся рассматриванием океана. Очень далеко, на линия горизонта, белел
парус. Ранее его не было, из чего я без труда заключил, что судно не
удаляется, а приближается, но трудно было сказать, сколько времени пароход
останется над поверхностью воды. Думая, что это может случиться неожиданно и
не желая попасть в могущую образоваться воронку, я сам бросился в воду,
отплыв шагов на сто; пробковые нагрудник и пояс хорошо держали меня. В таком
положении я стал ожидать спасителя, оказавшегося туземным рыбачьим судном, и
через час был принят на борт. Тем временем пароход исчез в глубине океана,
образовав, как я и ожидал, шумный водоворот, родивший множество мелких
волчков-воронок, разбежавшихся под синим утренним небом с тихими всплесками.
II
Законы гостеприимства вынужденного - не совсем то же, что званый вечер;
однако я не могу сказать, что чернокожие Аполлоны, провонявшие рыбой и
чесноком, держали меня в черном теле. Попытки разумных, взаимных объяснений
с помощью жестикуляции и щелканья языком не привели ни к чему - мы так и не
разговорились, после чего, будучи оставлен в покое и утолив голод вареной
рыбой, я крепко уснул. При слабом, но ровном ветре судно быстро скользило
вперед, держась одного курса; шум рассекаемой форштевнем воды, глухие голоса
дикарей, нестройные звуки дикого инструмента вроде волынки и скрип реи скоро
усыпили меня. Я лежал в кормовой части, среди рыбьих костей, неубранных
деревянных чашек и тряпок - рядом с моим лицом топали босые ноги рулевого, а
надо мной двигался румпель...
