Не знаю, было ли вам известно о содержании полиса мистера Каннингэма, держателем которого были мы.
— Я уже сказала вам, мистер Фрейзер, что я...
Умеет устраиваться со всеми удобствами. Тот «живодер», который только что пошел на кухню, переправлял тайком через забор письма Эммануила и ответы его сына...
Барбара ускорила шаг, она уже почти бежала к дядюшкиной резиденции. Возможно, именно благодаря этому внезапному ускорению она почти сразу же заметила, ..
Если бы провести опрос среди публики, вместе со мной заполнявшей театр,
откуда я только что вернулся, то оказалось бы, что на каждые девяносто
человек, считающих, что лучшие, самые захватывающие моменты в пьесе - это
риторический монолог героя и самоотречение героини в четвертом акте, только
десять стали бы утверждать вопреки рассудку, что ее "О мистер...", когда он
ее целует в первом акте, и ее вальс на крыше, под шарманку, стоят всей
остальной пьесы. Ведь в этом "О мистер..!" и в этом вальсе на крыше - вся
тоска по любви, по радости, свету, краскам, которая таится в глубине каждого
человеческого сердца, другими словами - в них человеческое сердце
раскрывается, а это слишком опасно в жизни, неразрывно связанной с
добыванием хлеба насущного.
Попробуем разобраться в том, как эти главные действующие лица изменяют
себе в решающие моменты драмы в соответствии с требованиями здравого смысла
или, может быть, лучше сказать, морали? Будем считать, что они задуманы
всерьез, даже как типы, и начнем с героя. Так вот, герой - задуманный
всерьез - это тип нравственно испорченного человека, который если что и
представляет, так только испорченность, и о чьей нравственной испорченности
нам без конца твердят и другие и он сам. Этот герой преследует молодую
девушку, причем нам всячески дают понять, что он страстно в нее влюблен. В
четвертом акте, когда он по ходу дела мог бы добиться своего, автор
заставляет его отступиться, а нас подводит к выводу, что либо герой в
конечном счете все же не представляет собою тип нравственно испорченного
человека, а следовательно, не представляет никого и ничего, либо что его
отступление - это реверанс тем из нас, для кого невыносима мысль, что
героиня может потерять свою добродетель, а заодно и возможность выйти замуж
за человека, которого она не любит. Могут возразить, что в жизни мы не
всегда следуем основным свойствам нашего характера, но, право же, не очень
уважительно по отношению к виднейшим нашим драматургам предполагать, будто
они не знают, что их долг - ставить своих героев в такие положения, из
которых они могут выйти, только если будут следовать основным свойствам
своего характера.
К тому же мы видим, как неловко чувствует себя герой на протяжении всей
пьесы, как добродетельно и нудно он признает свою испорченность; но разве
животному, именуемому человеком, свойственно такое самоосуждение? Вспомним
тех из наших знакомых, которых можно поставить с ним рядом, и подумаем,
какое впечатление они на нас производят. Если мы обнаружим - а я вполне
допускаю такую возможность, - что все они как будто действуют и думают
согласно каким-то своим собственным идеалам и взглядам, словно живут особой
жизнью с особыми и в их глазах вполне оправданными мотивами и линией
поведения, - если мы обнаружим это, тогда мы снова должны признать, сколь
грациозен реверанс нашего драматурга и его персонажа нашему здравому смыслу
и нашей морали.
Последний день далекого от нас апреля. По глухой пустоши на юго-западе
Англии продвигается цепочка всадников. На эту угрюмую возвышенность весна
еще не добралась, небо затянуто беспросветной хмурью, и от спутников веет
гнетущей тоской, понятной всякому, кто совершал путешествия в это унылое
время года. Торфяник, через который пролегает тропинка, ощетинился
мертвыми стеблями вереска. Поодаль пустошь круто обрывается, и внизу
открывается долина, сплошь поросшая лесом; листья на деревьях еще не
начали распускаться. Дальше местность теряется в сизом тумане, цвет
которого под стать неярким одеждам путников. Воздух застыл в томительном
безветрии. Только далеко на западе в небе сияет тонкая желтая полоска,
внушая надежду на перемену погоды.
Во главе безмолвной кавалькады мужчина лет под тридцать. На нем
темно-коричневый сюртук, сапоги и треуголка с заломленными краями,
обшитыми неброской серебристой тесьмой. Панталоны всадника и ноги его
гнедого коня запачканы грязью, грязь и на одежде его спутников: как видно,
путь их сегодня лежал через болотистые места. Всадник слегка ссутулился,
отпустил поводья и невидящими глазами смотрит на тропинку. За ним на
гладкой приземистой лошадке едет мужчина постарше. Он одет в серый сюртук
и черную шляпу - проще, чем у первого. Этот второй ездок тоже не глядит по
сторонам; дав своей смирной лошадке полную волю, он уткнулся в маленькую
книжицу, которую держит в свободной руке. Следом выступает крепкий,
выносливый жеребец, на него взгромоздилось сразу двое ездоков. На одном -
кожаные штаны и куртка поверх короткого камзола из плотной ткани; голова
его непокрыта, длинные волосы сзади завязаны в узел. Правой рукой он
поддерживает молодую женщину, которая сидит на коне боком, прислонившись к
груди спутника. Она кутается в коричневую епанчу с капюшоном, из-под
епанчи видны только глаза и нос...
