... Его липкие слова, паучьи движения, его
порабощающий, терпкий голосок и эти гнилые улыбочки, - весь он был до ужаса
противен и казался непобедимым, точно Кощей Бессмертный.
Я пережил нечто неописуемое: хотелось бежать на сцену и убить это
воплощение мерзости, я чуть не плакал от бешенства, а кругом меня люди
смеялись, орали, возбуждая страх и тяжкое недоумение. Это был очень тяжёлый
и дурной кошмар, тем более тяжёлый, что я чувствовал в нём много знакомого
мне, того, чем так богата тёмная, запутанная, болезненно, жестокая душа
русской жизни. Много лет спустя я снова пережил такое же угнетающее
впечатление, читая книгу о Фёдоре Карамазове.
После спектакля, отравленный я всю ночь шлялся в лугах за ярмаркой;
меня остановил какой-то пьяный и больно ударил кулаком по голове; помню,
это не обидело меня.
Мне вспоминались все старики, которых видел я: два Петра - извозчик и
начётчик, дед, Осип, и во всех я чувствовал начало, враждебное мне, -
могучее начало, спокойно отрицавшее меня.
Я перестал ходить в театр, может быть, потому, что боялся ещё раз
пережить такое же подавляющее впечатление, а может - хотелось сохранить его
нерушимо.
Вскоре я увлёкся цирком; я бывал в нём и раньше, но теперь вдруг
первое же представление приятно поразило меня. Всё, что я видел на арене,
слилось в некое торжество, где ловкость и сила уверенно праздновали свою
победу над опасностями для жизни. Я стал посещать цирк часто, познакомился
с конюхами, с наездником Масловым, акробатом Красильниковым. Все артисты
казались мне такими же интересными, как братья Земганно, и я воодушевлённо
рассказывал им этот печальный роман.
- Бывает, - говорил Маслов, очень простой и милый солдат-кавалерист,
но Красильников возражал ему:
- Ну, что ты знаешь? Просто, это - злой случай! Нет, мы, цирковые,
живём, слава богу, дружно, хорошо! У нас такая работа опасная, что нужно
беречь друг друга...
