Однако так называемые «сердобольные» подняли хай, и внедрение новшества было отложено на несколько лет. Но теперь, наконец, ..
Я не знаком со всеми парижскимидевками. Нана - открытие Борднава. Хороша, должно быть, штучка! Фошри было успокоился...
Негритянка проводит тебя через раззолоченную залу к бархатнойпортьере из черного бархата с золотыми кистями. Тут должен ты ожидать. Онауйдет. Потом занавески эти вскроются, и там ты увидишь...
Перевод Р. Облонской.
Под редакцией В. Топер.
Джон Голсуорси. Собрание сочинений в шестнадцати томах. Т. 7.
"Нрав человека - его рок".
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ГЛАВА I
Первый луч зари, проникший в большую залу, такую высокую, что лепной
потолок ее казался недоступным взору, с задумчивым, холодным любопытством
оглядел эту причудливую кладовую Времени. Свободный от предубежденности,
свойственной человеческому взгляду, он отмечал одну за другой странные
несообразности, словно освещая бесстрастный ход самой истории.
В этой столовой - одной из красивейших в Англии - Карадоки, поколение
за поколением, веками копили свои реликвии и трофеи. Они строили и разрушали
и вновь отстраивали все вокруг стен этой залы, пока усадьба Монкленд не
обрела некоего единства и цельности. Лишь этот покой, возведенный древними
строителями, остался нетронутым и сохранил в своей почти монастырской
строгости отпечаток их суровых душ. И в свете заглянувшей сюда зари все
явственнее проступали трогательные свидетельства столь присущей человеку
жажды утвердить себя в веках - все, что некогда было его жизнью, фетиши,
причудливые атрибуты верований, - но видны становились также и следы
безжалостной руки Времени.
Летописец нашел бы здесь все нужные ему доказательства; психолог
безошибочно распознал бы черты высокого происхождения; философ проследил бы
путь развития аристократии - от первобытной грубой силы или ловкости через
века могущества к живописному упадку. Даже художник мог бы уловить здесь
едва угадываемый, невыразимый словами дух дома, точно в древнем соборе, где,
кажется, так и слышишь, как бьется его старое сердце.
От легендарного меча, принадлежавшего тому валлийскому вождю, который с
помощью искусного, щедро вознагражденного вероломства вошел в доверие к
Вильгельму Завоевателю и, женившись на вдове некоего норманна, взял за ней
обширные земли в Девоншире, и до кубка, вскладчину преподнесенного Джефри
Карадоку, нынешнему графу Вэллису, его девонширскими арендаторами по случаю
его женитьбы на леди Гертруде Симмеринг, - все было здесь, кроме портретов
предков, висевших теперь в лондонском особняке Вэллисов. Здесь хранилась
даже древняя копия выцветшей, полуистлевшей грамоты, которою король жаловал
земли и титул Джону, самому блестящему из Карадоков, ибо по забавной
оплошности, какой избежал редкий из древних родов, сей Джон, к несчастью, не
озаботился родиться от законного брака.
... Знаешь, что это -
товарный поезд, но хочется представить себе другое. Хотя бы страшное, но
другое.
Пассажирские поезда, пробегая мимо станции, только усиливают
впечатление неподвижности жизни, углубляют сознание отрезанности от нее.
Остановится поезд на минуту - из окон вагонов, как портреты из рам, смотрят
на тебя какие-то люди; вспыхивают, точно искры в темноте, загадочные глаза
женщин, трогая сердце теплыми лунами мимолетных улыбок.
Сердитый свисток - ив облаке пара поезд скользит дальше, лица людей в
окнах вагонов странно искажаются, вытягиваясь вбок, все в одну сторону.
К этому мельканию жизни быстро привыкаешь; мимо тебя ежедневно
проезжают одни и те же машинисты, кочегары, кондуктора; кажется, что и люди
всегда одни и те же, - они стали неразличимы, точно комары.
На станции служило одиннадцать человек, четверо семейных. Все жили
точно под стеклянным колпаком, о каждом было известно всё, чего не нужно
знать о человеке, и каждый знал обо всех остальных всё, что хотел и не
хотел знать. Все ходили друг перед другом словно голые; человек при первом
удобном случае публично выворачивался наизнанку, понуждаемый скукой к
нечистоплотным откровенностям и покаяниям.
Играли в карты, страшно пили водку, порою, обезумев от пьянства и
тоски, поражали друг друга дикими выходками.
Однажды вечером сторож Крамаренко, молодой, красивый мужик, подошел
под окно квартиры смазчика Егоршина, лысенького и богомольного старика,
женатого на сироте-казачке, женщине большой и молчаливой, - подошел,
разделся донага и стал орать в окно:
- Егоршин, выходи, собака! Выходи, раздевайся, пусть жена твоя видит:
который лучше!
Казачка, стиравшая белье, выплеснула на грудь ему ковш кипятку; он
завыл и убежал в степь, а Егоршин начал бить жену гаечным ключом...
