блем, в сотняхтеатров ежедневно смотрит трагедии - и в то же время ничего не чует, ничегоне знает, ничего не подозревает об этой величайшей драме человеского духа,которая разыгрывает..
Мелькнула, пророзовела на солнце рука - приподняла край. Органист Бэйлинадел шляпу и пошел в дом. &nb..
Я почитаю за счастье, что способствовал обращению ваших мыслей к религии, но я почувствовал бы себя очень несчастным, сударын..
Если бы даже появился президент Просвещения
столь просвещенный, что он разделял бы мои взгляды, он бы не решился
высказать их вслух из опасения, что его упекут в сумасшедший дом.
- Вы, значит, не верите в прогресс вашей страны?
- Сэр, - ответил гид очень серьезно, - вы сами посмотрели эту страну и
получили от меня кое-какие сведения о ее развитии за то время, что прошло с
вашего последнего посещения Земли незадолго до Великой Заварухи. От вашего
орлиного взора, вероятно, не укрылось, что под влиянием этого важного
события темп ее жизни несколько ускорился. Отметили вы, вероятно, и то, что,
вопреки самым благим намерениям, высказанным в конце этой трагедии, мы
отдались на волю обстоятельств и во всех областях жизни пошли по линии
наименьшего сопротивления.
- Этому я в общем сочувствую, - сказал Ангел и зевнул. - Так легче
жить.
- Вот и мы к этому пришли; и пожалуй, нам живется не так уж плохо, если
вспомнить, с чем только не пришлось и не приходится бороться: бремя долга;
легкие наслаждения; презренный металл; партии; патрио-пруссачество; народ;
ученые мужи; пуритане; прокторы; собственность; философы; духовенство; и,
наконец, прогресс. Однако не скрою от вас, что от совершенства мы еще очень
далеки; и, возможно, через тридцать семь лет, когда вы посетите нас снова,
будем от него еще дальше. Ибо не знаю, как в мире ангелов, сэр, а в мире
людей ничто не стоит на месте; и, как я уже пытался вам разъяснить, для
того, чтобы продвигаться вперед и физически и духовно, необходимо подчинить
себе и свою среду и свои изобретения, а не подчиняться им. Пусть мы снова
стали богатыми; здоровыми и счастливыми мы пока не стали.
- Я допил бутылку и готов вознестись, - решительно произнес Ангел
Эфира. - А вы ничего не пьете? Ну что ж, тогда давайте я вам напишу
рекомендацию!
Он выдернул перо из своего крыла, окунул в горчицу и написал на белой
шляпе гида: "Капли в рот не берет - один вред для торговли".
- Теперь я покидаю Землю, - добавил он.
- Рад это слышать, сэр, - сказал гид, - чем дольше вы здесь пробудете,
тем вульгарнее станете выражаться. Я уже давно приметил, что к этому идет,
да и по себе знаю.
Ангел улыбнулся.
- Встречайте меня один, при свете солнца, у левого льва на
Трафальгар-сквер, в этот же день и час, в тысяча девятьсот восемьдесят
четвертом году. Привет официанту. Всего! - И, не дожидаясь ответа, он
расправил крылья и воспарил.
- L'homme moyen sensuel! Sic itur ad astra! {Самый обыкновенный земной
человек! (франц.) Таков путь к звездам! (лат.)} - загадочно прошептал гид и,
подняв голову, еще долго смотрел вслед Ангелу, уносящемуся в Эмпиреи.
... И я молю Господа помочь мне преодолеть
сопротивление отца; и для того, чтобы моя страстная мольба была услышана, я
пишу ее здесь: Боже, не вынуждай меня ослушаться папу! Ты знаешь, что я
люблю только Робера и смогу принадлежать только ему.
По правде говоря, лишь со вчерашнего дня я понимаю, в чем смысл моей
жизни. Да, это произошло только после этого разговора в саду Тюильри, когда
он раскрыл мне глаза на роль женщины в жизни великих людей. Я столь
невежественна, что, к сожалению, забыла приведенные им примеры; но я по
крайней мере сделала следующий вывод: отныне вся моя жизнь будет посвящена
тому, чтобы он смог выполнить свое славное предначертание. Естественно, об
этом он мне не говорил, ибо он скромен, но об этом подумала я, ибо я им
горжусь. Впрочем, думаю, что, несмотря на скромность, он совершенно четко
сознает свои достоинства. Он не скрывал от меня, что он очень тщеславен.
-- Речь не идет о том, что я хочу добиться личного успеха, -- сказал он
мне с очаровательной улыбкой, -- но я хочу осуществить идеи, которые я
представляю.
Мне хотелось бы, чтобы отец мог его слышать. Но папа настолько упрям в
отношении Робера, что он мог бы увидеть в этом то, что он называет... Нет,
даже не хочу писать этого слова! Как он не понимает, что такими словами он
унижает не Робера, а самого себя? В Робере я люблю именно то, что он
относится к себе без самолюбования, что он никогда не забывает, в чем
заключается его долг. Когда я рядом с ним, мне кажется, что все другие люди
просто не знают, что такое настоящее достоинство. Он мог бы меня просто
подавить им, но, когда мы с ним остаемся наедине, он старается делать так,
чтобы я этого никогда не чувствовала. Я даже нахожу, что иногда он
преувеличивает: опасаясь, что рядом с ним я ощущаю себя маленькой девочкой,
он сам с удовольствием начинает ребячиться. А вчера, когда я его за это
упрекнула, он внезапно стал очень серьезен и, положив голову мне на колени,
поскольку он сидел у моих но, прошептал с какой-то восхитительной грустью:
-- Мужчина -- это всего лишь состарившийся ребенок...
