- Не понимаю, - отрезал Ангел.
- Ну как же, сэр, и те и другие тешат себя иллюзией, что когда-нибудь
обладание деньгами принесет им радость; но в то время как Патриоты надеются
нажить деньги трудом Трудяг, Трудяги надеются нажить их трудами Патриотов.
- Ха-ха, - сказал Ангел.
- Ангелам хорошо смеяться, - возразил гид, - а вот люди от этого
плачут.
- Вам, на месте, наверно, виднее, как поступать, - сказал Ангел.
- Ах, сэр, если бы так! Мне часто приходится наблюдать лица и повадку
здешних жителей, и я вижу, что радость, какую доставляет им погоня за
иллюзией, - недостаточная награда за их скученную, однообразную и
беспокойную жизнь.
- Некрасивые они, что и говорить, - сказал Ангел.
- Верно, - вздохнул гид, - и с каждым днем все дурнеют. Взгляните хоть
на этого, - и он указал на господина, поднимавшегося по ступеням Биржи. -
Обратите внимание на его фигуру. Седеющая голова к макушке сужена, книзу
расширяется. Туловище короткое, толстое, квадратное; ноги и того толще, а
ступни вывернуты наружу; общим видом напоминает пирамиду. А этот? - Он
указал на господина, спускавшегося по ступеням. - Ноги и туловище его можно
протащить сквозь игольное ушко, а вот голову протащить не удастся. Обратите
внимание: ячмень на глазу, сверкающие очки и полное отсутствие волос.
Внешняя несоразмерность - это сейчас своего рода эпидемия, сэр.
- А исправить это нельзя? - спросил Ангел,
- Чтобы исправить недостаток, нужно сперва его осознать, а они этого не
сознают, так же как не сознают, что несоразмерно проводить шесть дней из
каждых семи в конторе или на заводе. Человек, сэр, - это раб привычки, а
когда привычки у него плохие, сам он и того хуже.
- У меня разболелась голова, - сказал Ангел. - Шум просто
оглушительный. Когда я прилетал сюда в тысяча девятьсот десятом году, такого
не было.
- Да, сэр. Мы с тех пор пережили Великую Заваруху, а после нее погоня
за деньгами превратилась в какое-то неистовство. Как и другие люди, мы
теперь вынуждены изощряться в искусстве приравнивать дважды два к пяти. Это
значительно ускорило развитие цивилизации и пошло на пользу всему, кроме
человека, - даже лошадям, поскольку их больше не заставляют возить
непосильные тяжести на Тауэр-Хилл или какие-либо другие холмы.
- Как это может быть, - спросил Ангел, - если работы стало больше?
- А они вымерли, - сказал гид. - Как видите, их полностью заменила
электрическая тяга и воздушное сообщение.
... То, что прежде было упорным сопротивлением человека, становится всем человеком, который отождествляет себя с сопротивлением и сводится к нему. Та часть его существа, к которой он требовал уважения, теперь ему дороже всего, дороже даже самой жизни, она становится для бунтаря высшим благом. Живший дотоле каждодневными компромиссами, раб в один миг ("потому что как же иначе...") впадает в непримиримость - "все или ничего". Сознание возникает вместе с бунтом.
В этом сознании сочетаются еще довольно туманное "все" и "ничего", предполагающие, что ради "всего" можно пожертвовать и человеком. Бунтарь хочет быть или "всем", целиком и полностью отождествляя себя с тем благом, которое он неожиданно осознал, и требуя, чтобы в его лице люди признавали и приветствовали это благо, или "ничем", то есть оказаться побежденным превосходящей силой. Идя до конца, восставший готов к последнему бесправию, каковым является смерть, если он будет лишен того единственного священного дара, каким, например, может стать для него свобода. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях*.
По мнению многих признанных авторов, ценность "чаще всего представляет собой переход от факта к праву, от желаемого к желательному (обычно через посредство желаемого всеми)"1. Как я уже показал, в бунте очевиден переход к праву. И равным образом переход от формулы "нужно было бы, чтобы это существовало" к формуле "я хочу, чтобы было так". Но, быть может еще важнее, что речь идет о переходе от индивида к благу ставшему отныне всеобщим. Вопреки ходячему мнению о бунте появление лозунга "Все или ничего" доказывает, что бунт, даже зародившийся в недрах сугубо индивидуального, ставит под сомнение само понятие индивида. Если индивид готов умереть и в определенных обстоятельствах принимает смерть в свое бунтарском порыве, он тем самым показывает, что жертвует собой во имя блага, которое, по его мнению, значит больше его собственной судьбы. Если бунтовщик готов погибнуть, только бы не лишиться защищаемого им права, то это означает, что он ценит это право выше, чем самого себя. Следовательно, он действует во имя пусть еще неясной ценности, которая, он чувствует, объединяет его со всеми остальными людьми...
