Я, кажется, достаточно
знаю большинство писателей, на которых он, по-видимому, намекает, чтобы
утверждать, что каждый из них сделал больше до..
Джекмен прозвал «неограниченными», так как они вырастают всюду, а если уж не могут больше расти в высоту, ставят на крыше флагштоки, однако насчет этих чудищ я могу сказать лишь одно: когда..
Нечто закрывающее солнце, роняющее на землю дождь или сажу, отбрасывающее тень, застилающее мглой...
Это было...
За обедом их при вас не было?
Де Левис. Нет.
Уинзор. А куда вы их на это время дели?
Де Левис. Засунул в башмак, а башмак спрятал в чемодан и чемодан запер.
Трежер слегка улыбается.
Уинзор (он опять несколько обижен тем, что в его доме принимают такие
предосторожности). И он был заперт, когда вы вернулись? И тогда вы взяли
бумажник из чемодана и переложили под подушку?
Де Левис. Да.
Уинзор. Постарайтесь вспомнить, Трежер: никого чужого сегодня
поблизости не было?
Трежер. Никого не было, сэр.
Уинзор. Это, по-видимому, случилось между четвертью и половиной
двенадцатого. Правильно? (Де Левис кивает.) Вы не заметили в это время
ничего необычного - шум какой-нибудь возле дома, движение?
Трежер (некоторое время молчит, припоминая, потом говорит сдержанно).
Нет, сэр.
Уинзор. Когда вы заперли наружную дверь?
Трежер. Около четверти двенадцатого, сэр. Как только майор Колфорд и
капитан Дэнси кончили партию в бильярд. А зачем мистер Де Левис уходил из
комнаты, если мне позволено будет спросить, сэр?
Уинзор. Брал ванну. А дверь в его спальню была заперта, и ключ у него в
кармане.
Трежер. Благодарю вас, сэр.
Де Левис (чувствуя в их тоне какое-то неопределенное подозрение). Что
вы этим хотите, сказать? Я действительно брал ванну.
Трежер. Прошу прощения, сэр.
Уинзор (скрывая улыбку). Слушайте, Трежер, ведь это черт знает какое
неудобное положение - для всех в доме.
Трежер. Да, сэр. Очень.
Уинзор. Что вы бы предложили?
Трежер. Единственно правильное, сэр, как мне кажется, это чтобы все
оставались на местах - и поголовный обыск. В наших собственных интересах.
Уинзор. Я категорически отказываюсь кого-либо подозревать.
Трежер. Но если мистер Де Левис другого мнения, сэр?
Де Левис (запинаясь). Я?.. Я знаю только одно - деньги были, а теперь
их нет.
Уинзор (сокрушенно и несколько пристыженно). Да, да, конечно. Вы правы.
Крайне прискорбно для вас. Но и для нас всех тоже. Мы во всяком случае
должны сделать все возможное, чтобы вам их вернуть.
... Когда я окончательно пришел к такому решению, тоска по
родному краю внезапно усилилась до такой степени, что я не мог дождаться
отъезда. И я отложил полную ликвидацию моего предприятия до поры до времени
и сломя голову поехал с порядочным запасом денег в бумажнике пожить в
Германии временно, хоть с полгода.
А пробыл я там всего три недели... И если бы я замешкался еще на день,
то прокурор засадил бы меня там лет на пять. Это и был тот скандал, о
котором я упоминал выше. О нем в свое время писалось во всех берлинских
листках, и моя высоконравственная родня видела свое почтенное имя
напечатанным самым жирным шрифтом на их страницах. Я никогда не забуду
своего последнего собеседования по этому поводу с моим братом. (Бедняга
служит по духовному ведомству. Он - старший советник консистории!). Если бы
вы могли видеть его физиономию, когда я с самым безобидным видом уверял его,
что девочкам было по меньшей мере 11 или даже 12 лет... И чем более старался
я оправдаться перед ним, тем более впутывался. Когда же я сказал ему, что
это, в сущности, вовсе уж не так худо и что у нас в стране предпочитают даже
восьмилетних, он схватил себя за голову и вскрикнул: "Молчи, несчастный
брат, молчи! Мой взор видит тебя гибнущим в бездне нечестивого тления!" Три
года после того он негодовал на меня, и я добился примирения с ним только
тем, что завещал каждому из его одиннадцати детей по 50 000 марок, а кроме
того, стал посылать каждый месяц довольно солидную сумму для его сыновей. За
это он теперь поминает меня каждое воскресенье в своей молитве. Каждый раз,
когда я ему пишу, я не упускаю случая сообщить ему, что еще одна особа в
здешнем селении достигла подходящего возраста - и поэтому была взыскана моим
благоволением. Пусть его молится за старого грешника. Авось я исправлюсь...
Однажды он писал мне, что он все время борется с своей совестью: может ли он
принимать деньги от такого неисправимого человека, как я? Очень часто он уже
был близок к тому, чтобы отказаться от них, и только снисхождение и
сострадание к единственному брату все-таки побуждали его принимать от меня
дары...
