- На одежду, на питание хватит, а там будем все жить по-бедняковски, - важно говорил он.
&..
Не подымаясь с земли, я вынул свои пистолеты, два из подмышек, третий
-- не помню откуда, и из всех трех разом выстрелил во в..
Ей нужно заниматься, а не
думать о развлечениях. Но я хочу быть уверен, что возле нее находится
человек, который поможет ей в трудную минуту, если такая наступит...
- По-моему, им следует знать, что я не вернусь к нему.
- Да. Но нужно привести какие-то причины.
- Скажем просто, что это невозможно.
Динни кивнула:
- Я не хочу, чтобы они считали виноватой тебя. Для всех же остальных -
ты приехала домой для поправки здоровья.
- А тетя Эм? - спросила Клер.
- Ее я беру на себя. Кроме того, она будет поглощена малышом. Ну вот,
подъезжаем.
Показалась кондафордская церковь и небольшая группа домиков, большей
частью крытых соломой, - ядро и сердцевина разбросанного прихода. За ними
виднелись службы, примыкавшие к поместью, но сам дом, построенный предками в
милой их сердцу низине, был скрыт деревьями.
Клер, прижавшись носом к оконному стеклу, сказала:
- У меня прямо мурашки бегают. Ты по-прежнему любишь Кондафорд,
Динни?
- Больше.
- Странно. Я вот тоже люблю его, а жить в нем не могу.
- Типично по-английски. Отсюда - Америка и доминионы. Бери саквояж, а я
захвачу чемодан.
Краткая поездка по аллеям, окаймленным вязами, которые пестрели
золотыми пятнышками увядшей листвы в лучах заходящего солнца, оказалась
неутомительной и закончилась обычным ликованием собак, выскочивших из
темного холла навстречу сестрам.
- Новая? - осведомилась Клер, увидев черного спаниеля, который
обнюхивал ей чулки.
- Да, это Фош. Они со Скарамушем подписали пакт Келлога и поэтому вечно
ссорятся, а я у них вроде Маньчжурии, - пояснила Динни и распахнула двери
гостиной: - Мама, вот она!
Подходя к бледной, взволнованной и улыбающейся матери. Клер в первый
раз почувствовала себя потрясенной. Приехать вот так обратно и нарушить их
покой!
- Твоя заблудшая овечка вернулась, мамочка! - сказала она. - Слава
богу, ты не изменилась!
После пылких объятий леди Черрел застенчиво взглянула на дочь и
сообщила:
- Отец у себя в кабинете.
- Я схожу за ним, - предложила Динни.
В своем одиноком убежище, на котором до сих пор лежал отпечаток военных
и аскетических привычек его владельца, генерал возился с приспособлением,
изобретенным им для того, чтобы экономить время при натягивании охотничьих
сапог и бриджей.
- Ну что? - спросил он.
... И хотя Старику не верилось, что кто-нибудь выберется живым из этой гиблой, изрезанной летними водами долинки, он бодро хлопнул парня по плечу и пошутил, как всегда добродушно и весело щурясь:
- Дурило! Мы еще только начинаем. Неужели ты думаешь, что они, - тут он неопределенно ткнул пальцем в вербовые заросли, - полезут за нами на Эрльдагоускую тропу?.. Нет уж, брат, дудки, этот номер не пройдет!..
Федорчук не знал, что на свете не существует никакой Эрльдагоуской тропы, и немножко приободрился.
В тот момент ничего похожего на переживания сегодняшнего дня у Старика не было и не могло быть. Тогда он ни разу не подумал о себе, - наоборот: больше, чем когда-либо, забыл про свое существование. Хотелось только утешить Федорчука и других, таких же как Федорчук, с такими же бледными и растерянными лицами. Все они жадно прижимались к земле, казавшейся им последним убежищем до и после смерти, и бестолково стреляли по вербовым зарослям сквозь плохо прикрывавший их обнаженный и колючий кустарник. Старик замечал, как некоторые украдкой срывали с фуражек красные бантики.
Не было этих переживаний и потом, когда в течение недели их гнали все выше и выше, пока не стиснули совсем в паршивой деревушке в верховьях Эрльдагоу. Там, на прокуренном и заплеванном постоялом дворе, даубихинский спиртонос Стыркша сообщил последнюю новость: голову Старика оценили в тысячу рублей. Походная типография атамана Калмыкова сотнями разбрасывала по падям листки с приметами Старика и обещаниями всевозможных благ (на том и этом свете) за поимку живого или мертвого.
Старик почувствовал, что на него устремились десятки испуганно-вопросительных глаз. Но не только потому, что на него смотрели другие, а и потому, что собственная личность меньше всего интересовала его в эти дни, он стал беспечно шутить и смеяться.
- Вот не было печали, - сказал он, приподымая насмешливо прямые жесткие брови. - Додумались же, сукины дети! Чудаки, право...
Но его никто не поддержал...
