Постройка, сооруженная из камня, теса и штукатурки,
казалось, была стара как мир. Она по пояс купалась в Морели, которая,
закругляясь, образует здесь прозрачную заводь...
Конечно, я не окончательно свихнулся,
понимал, что это всего лишь мечта, сновидение, и так оно и осталось бы, если
бы не эти деньги...
Все, что случается
после, - чуть греет; и лучше, может быть, а то котел бы взорвался. Чувства
первых лет, когда он знал ее, - хотел бы он пережить их снова? Ни за что на
свете! А впрочем... Сомс встал Музыка все продолжалась; но когда она
кончится, того, кто играет - будь то она или не она - уже не увидишь. Почему
не пройти мимо маленькой гостиной, просто пройти мимо и... заглянуть? Если
она... ну что ж, красота ее, наверно, увяла - та красота, что так опустошила
его. Он заметил, как стоял рояль: да, он сможет увидеть играющего в профиль.
Он отворил дверь, музыка зазвучала громче; и он двинулся вперед.
Только комната Флер отделяла его теперь от маленькой открытой гостиной
по ту сторону лестницы. В коридоре не было никого, даже мальчиков-посыльных.
В конце концов, наверное, какая-нибудь американка; возможно, эта девочка,
жена Джона. Но нет - было что-то... что-то в самом звуке! И, держа перед
собой развернутую вечернюю газету, он пошел дальше, Три колонны отделяли
гостиную от коридора, заменяя собою то, чего так недоставало Сомсу в
Америке, - четвертую стену. У первой колонны он остановился. Около рояля
стояла высокая лампа под оранжевым абажуром, и свет ее падал на ноты, на
клавиши, на щеку и волосы игравшей. Она. Хоть он и предполагал, что она
поседела, но вид этих волос, в которых не осталось ни одной нити прежнего
золота, странно подействовал на него. Волнистые, мягкие, блестящие, они
покрывали ее голову, как серебряный шлем. На ней был вечерний туалет, и он
увидел, что ее шея, плечи и руки все еще округлы и прекрасны. Все ее тело
слегка покачивалось в такт музыке. Платье ее было зеленовато-серое. Сомс
стоял за колонной и смотрел, прикрыв лицо рукой - на случай, если она
обернется. Он, собственно, ничего не чувствовал - лента памяти развернулась
слишком быстро. От первой встречи с ней в борнмутской гостиной до последней
встречи в галерее Гаупенор промелькнула вся жизнь со своим жаром, и холодом,
и болью; долгая борьба чувств, долгое унижение духа, долгая, трудная страсть
и долгие усилия приучить себя к отупению и равнодушию. Ему сейчас меньше
всего хотелось заговорить с ней, но взгляд оторвать он не мог. Вдруг она
кончила играть; наклонилась вперед, закрыла йоты и потянулась к лампе, чтобы
потушить ее. Лицо ее осветилось, и, отступив назад, Сомс увидел его все еще
прекрасное, может быть, более прекрасное, слегка похудевшее, так что глаза
казались даже темнее, чем прежде, больше, мягче под все еще темными бровями.
И опять явилась мысль: "Вот сидит женщина, которую я никогда не знал!" И с
какой-то досадой он отклонился назад, - чтобы не видеть. Да, у нее было
много недостатков, но самым большим всегда была и осталась ее проклятая
таинственность. И, ступая бесшумно, как кошка, он вернулся к себе в номер.
Теперь он устал смертельно; он прошел в спальню и, поспешно раздевшись,
лег в постель.
...
Греши смелей, чтоб каяться потом!
Без ранговых различий и приличий
Все испытать спешат и стар и млад:
Любовь, обжорство, пьянство, маскарад.
II
Когда сгустится ночь под небосклоном
(Чем гуще тьма, тем лучше, господа!).
Когда скучней супругам, чем влюбленным,
И нет у целомудрия стыда,
Тогда своим жрецам неугомонным
Веселье отдается без труда...
