-- Я сама тоже из крестьян, -- начала Бедная Лиза, -- вы все знаете,
какая я бедная...
-- Знаем, знаем! -- зашумели все...
Потом Павлуша рассказывал, что ему очень жалко было ее кос, потому что он будто бы уже в те дни заглядывался на нее...
Его характер
и самой средой порожденные повадки, казалось, даже отчасти влияли на них,
и, вернувшись в Нью-Йорк, мальчики подражали его северному выговору...
В Вашингтоне светило осеннее солнце, и все, кроме камня и вечнозеленых
деревьев на кладбище Рок Крик, сверкало. Сомс Форсайт сидел перед статуей
Сент-Годенса, подложив под себя пальто, и, прислонившись к мраморной спинке
скамьи, наслаждался уединением и полоской солнечного света, игравшего между
кипарисами.
С дочерью и зятем он уже был здесь накануне днем, и место ему
понравилось. Помимо привлекательности всякого кладбища, статуя будила в нем
чувство знатока. Купить ее было невозможно, но она, несомненно, была
произведением искусства, из тех, что запоминаются. Он не помнил статуи,
которая так сильно дала бы ему почувствовать себя дома. Эта большая
зеленоватая бронзовая фигура сидящей женщины в тяжелых складках широкой
одежды уводила его, казалось, в самую глубь собственной души. Вчера в
присутствии Флер, Майкла и других, глазевших на нее вместе с ним, он
воспринял не столько настроение ее, сколько техническое совершенство, но
теперь, в одиночестве, можно было позволить себе роскошь предаться личным
ощущениям. Ее называли "Нирваной" или "Памятником Адамсу", он не знал точно.
Но, как бы там ни было, вот она перед ним, самое лучшее из виденного в
Америке - то, что доставило ему наибольшее удовольствие, как ни много он
видел воды в Ниагаре и небоскребов в Нью-Йорке. Три раза он пересаживался на
полукруглой мраморной скамье, и каждый раз ощущение менялось. С того места,
где он сидел теперь, казалось, что эта женщина уже перешла предел горя. Она
сидела в застывшей позе смирения, которое глубже самой смерти. Замечательно!
Есть же что-то в смерти! Он вспомнил своего отца Джемса, через четверть часа
после смерти выглядевшего так, словно... словно ему наконец сказали!
Лист клена упал ему на рукав, другой на колено. Он не смахнул их. Легко
сидеть неподвижно перед этой статуей! Заставить бы Америку посидеть здесь
раз в неделю!
Он встал, подошел к памятнику и осторожно потрогал складку зеленой
бронзы, словно сомневаясь в возможности вечного небытия.
- У меня сестра в Далласе - еще совсем молоденькая, вышла там за
служащего железной дороги. Да, Техас замечательный штат. Сестра только
смеется, когда говорят, что там климат неважный.
Сомс отнял руку от бронзы и вернулся на свое место. В святилище входили
двое - высокие, тонкие, немолодые. Дошли до середины и остановились. Потом
один сказал: "Ну что ж", и они двинулись к другому выходу. Легкое дуновение
ветерка пошевелило упавшие листья у подножия статуи. Сомс передвинулся на
самый конец скамьи. Отсюда статуя снова была женщиной. Очень интересно! И он
сидел неподвижно, в позе мыслителя, закрыв рукой нижнюю часть лица.
.....
— Ой, погодите, жарко...
— Нет, все-таки! Хорошо: допустим, это — бог! Ну, ведь бог — штучка
воображаемая, а я — реальный факт, однако как будто не существующий для
вас.
— Вовсе — нет...
— Позвольте! Разве это мне не обидно? Предмет воображения заводит вас
в пустоту неизвестности и в беспомощность, а перед вами человек, готовый
хоть куда ради милой вашей души...
— Р-равняйсь по дамам! — грозно командует великан, подняв руку над
головою. — Беги восьмерками вокруг колонов!
— Пожалуйте, Ольга Степановна...
Он подхватывает барышню так, что ноги ее, оторвавшись от пола,
мелькают в воздухе, и бросается с нею в пестрый, шумный вихрь пляски.
Потом она, задыхаясь, сидит на подоконнике, а он, стоя пред нею,
вполголоса, очень убедительно говорит:
— Конечно, мы — люди нового характера, народ прямой, однако ж мы не
звери, не черти...
— Разве я говорю что-нибудь подобное? Ничего подобного...
— Позвольте! Если вы обязательно желаете венчаться в церкви, то,
конечно, это пустяки, однако товарищи могут смеяться надо мной...
— А вы не говорите никому...
— Тихонько? Даже и на этот поступок против атеизма я готов ради милой
вашей души; однако ж, Ольга Степановна, лучше будет, ежели мы начнем
привыкать к атеизму, ей-богу! Жить надо, Ольга Степановна, на свои
средства, без страха, и — вообще довольно боялись! Теперь никого не надо
бояться, кроме как самого себя. Вы — что, товарищ? Вы, собственно, чего
желаете? Может быть, этого?
Медленно поднимается в воздухе кулак, объемом с полупудовую гирю...
