Джозеф Конрад. Джон Голсуорси

Перевод: Б.Н.Каминская

Когда на семейном сборище в доме Тимоти зашел разговор о стихах Фрэнсис Форсайт, тетя Эстер отдала предпочтение поэзии Шелли, Байрона и Вордсворта на том-де основании, что после чтения этих поэтов чувствуешь, будто «прочел настоящую книгу». Точно так же читатель нового романа мистера Голсуорси, независимо от того, согласен он или не согласен с точкой зрения автора, поймет, что прочел настоящую книгу.

Но помимо такого впечатления начинаешь еще сознавать, как трудно подойти критически к произведению мистера Голсуорси. Для этого у вас нет исходных позиций. Не отстаивая никакого определенного тезиса, не создавая никакой теории, не предлагая дешевой панацеи и не взывая к одним лишь чувствам, автор «Человека-собственника» отвергает также весьма эффектный прием коварных выпадов против действующих лиц своей же драмы или, скорее, драматической комедии. Происходит это потому, что он не гонится за эффектом; однако его роман будет иметь успех. Эта книга написана с правдивостью, которая озадачивает, и к тому же с ошеломляющим мастерством. В ней нет ни единого слова, сказанного только для того, чтобы им блеснуть. Ни единого. Она легко читается, но чувства пробуждает серьезные, стиль ее строг, и она намеренно сосредоточивает мысли на главном. События, описанные художником всегда с одинаковым мастерством (именно поэтому незаметным для читателя), раскрывают естественное и логическое развитие романа с последовательностью, которая вначале удовлетворяет нашу рассудочную любознательность, а затем вызывает у нас эмоции. По содержанию своему и методу изображения это современная книга. Ее критический дух и объективный метод рассчитаны на человечество, которое уже вышло из того возраста, когда увлекаются сказками — реалистическими, романтическими и даже эпическими.

Ибо сказка, да не упрекнут меня в неблагодарности, скрываясь под разными масками, обошла весь мир неузнанной и живет среди нас и по сей день, облеченная подчас в удивительно неизящный наряд. Она продолжает жить и теперь, притом не без упорства. Человечество достигло совершеннолетия, но сменяющиеся поколения по-прежнему жаждут бесхитростных чудес, развлечений и переживаний. Некоторые невинные забавы, по-видимому, не стареют. Но секрет долговечности сказок, как мне кажется, состоит главным образом в том, что они занимательны для их создателя. Каковы бы ни были запросы публики, сказка превосходно удовлетворяет, в первую очередь, его собственное тщеславие. Гордость творческой фантазии, фантазии, которая парит (на гусиных крыльях) в бездонной лазури, подобна опьянению эликсиром, ниспосланным богами. И то ли потому, что боги непомерно великодушны, или потому, что зрелище человеческой глупости тешит их праздную злобу, но писателю легче испытать такое блаженство, чем чувство трезвой, полной сомнений гордости, свойственной правдивому и добросовестному истолкователю действительности. Вот почему сказка в наряде оптимизма, пессимизма, романтизма, натурализма и пр. всегда будет жить среди нас. В сущности, это вполне понятно; соблазн безрассудной свободы очень велик; а быть привязанным к земле (как привязаны к ней те, что рубят лес и осушают болота) всей своей честью и совестью в то время, как работает твое воображение — это, пожалуй, тяжелая участь, с которой не так-то легко смириться. Вот почему, романисты встречаются сравнительно редко. Впрочем, не нужно преувеличивать. Этот мир, даже если мы надежно прикованы к его земной основе незримыми, но прочными цепями, обрекающими нас на творчество, — этот мир не такое уж плохое место для писателя. Во всяком случае, мы не знаем другого, — весьма убедительное основание, чтобы думать как можно лучше о мире, который мы знаем.

В этом мире, все реальности которого уже раскрыты, объяснены, описаны, подвергнуты критике и разоблачены в произведениях литературы, мистер Голсуорси избирает темой своей книги Семью — институт, существующий, по моему мнению, так же давно, как самая старая, хотя и не самая почтенная сказка. Но мистер Голсуорси — не теоретик, а наблюдатель, и в поле его зрения попала семья определенного типа. Эта семья буржуазная, вернее, ей место в рядах крупной буржуазии, о чем нас предупреждает подзаголовок романа, и подобные семьи можно было видеть всюду и везде, если не сегодня, то еще вчера. Таким образом, уже с самого начала мы избавлены от неопределенности традиционного «в некотором царстве, в некотором государстве жил-был король», постоянно выглядывающего из-под личины серьезности, с помощью которой сказки принимают облик романов с тенденцией и без тенденции. Форсайты ходят по лондонским улицам и имеют в Лондоне несколько домов. Но они стремятся иметь больше, стремятся овладеть всеми домами. Может быть, они и будут ими владеть. Время работает на них. Форсайты никогда не умирают, — сообщает нам мистер Голсуорси, пока мы наблюдаем, как они собираются в гостиной старого Джолиона по случаю помолвки Джун Форсайт с мистером Босини, архитектором и художником, но — и это главное — человеком без всякого состояния.

На первый взгляд, семья — не такой уж опасный институт. Но мистер Голсуорси смотрит на Форсайтов взглядом писателя, который ищет вдохновения в обыденной жизни. Он показывает нам несокрушимость этой семьи как ячейки Общества, как воплощения Общества в миниатюре. Семья несокрушима, говорит писатель, своей сплоченностью (хотя между ее членами отнюдь не обязательны ни любовь, ни простая симпатия), возникающей на почве обладания собственностью.

Прочность основы, на которой мистер Голсуорси строит свой превосходный роман, сразу становится очевидной. Ибо началась ли организация общества с семьи, или с собственности, или с того и другого одновременно, так как вначале их, в сущности, трудно было отделить друг от друга, — совершенно ясно, что именно в тесном объединении этих двух институтов нашло общество путь к развитию, и именно в нем обрело оно надежду на спасение. Чувство собственности помогает Форсайтам упрочить их права и является залогом продолжения их рода. Это инстинкт, примитивный инстинкт. Практицизм Форсайтов возвел его в принцип; их идеализм превратил его в своего рода религию, под влиянием которой сформировались их понятия о счастье и благопристойности, их предрассудки и ханжество, скудные их мысли и даже самый строй их чувств. Жизнь в целом стала доступной их пониманию только в тех случаях, если ее можно было выразить на языке собственности. Удержать — приобрести, приобрести — удержать. Законы, мораль, искусство и наука, по их представлениям, не лишенным основания, посвящены достижению этой двойственной и, в то же время, единой цели. Таков их символ веры.

В этот мир Форсайтов (которые никогда не умирают), организованный в целях приобретения и удержания собственности, мистер Голсуорси (он ведь пишет отнюдь не нравоучительные сказки) с верным инстинктом романиста вводит мужчину и женщину — хотя и не Форсайтов, но отнюдь не противников великого принципа собственности. Они всего лишь пренебрегают им. А это — преступление. С ними, с этими двумя людьми, жизнь властно говорит на языке любви. И этого достаточно, чтобы пробудить в них непримиримую вражду к миру Форсайтов и приблизить их неизбежную гибель. Естественно и внезапно лишенные поддержки закона и поддержки этических норм, лишенные человеческого сочувствия и того утешения, которое, пожалуй, может дать религия, оба они, и мужчина и женщина, безжалостно раздавлены. А принцип собственности торжествует. Женщина оказалась слабее, и над ней он торжествует с непомерной жестокостью. Ибо необычайная трусость — одно из основных свойств этого всесильного принципа. Могущественный благодаря поклонению стольких тысяч людей и благодаря обладанию столькими миллионами, этот принцип в ужасе содрогается при малейшем вызове, он трепещет даже тогда, когда к нему проявляют безразличие, он направляет самые сокрушительные удары против обездоленных — против тех, кто, на его взгляд, всех слабее. Судьба Ирэн чудовищно жестока — этим все сказано. Наблюдательность и интуиция мистера Голсуорси здесь ему не изменили. В городском доме Сомса Форсайта, парадная дверь которого в некую туманную ночь была распахнута настежь целые полчаса, в этом доме нет места трагедии. Это один из храмов собственности, — своего рода нечестивой религии, чьи основные догматы, публичные обряды и страшный тайный ритуал, составляющие содержание этого замечательного романа, не считаются с человеческим достоинством. Ирэн, которую в последний раз мы видим под этими мрачными сводами раздавленной, но живой, так и останется для нас мучительно трогательным образом.

Таково в общих чертах содержание этой книги. Что же касается деталей, которые и составляют неотъемлемое достоинство любого произведения искусства, они обусловлены тонким сочетанием интеллекта и эмоций, характерным для мистера Голсуорси, и обнаруживают его крупный литературный талант — настолько крупный, что он немедленно овладевает нашим вниманием. Основой этого таланта, мне кажется, можно считать замечательную способность иронического проникновения в сущность вещей, сочетаемую с зоркостью, позволяющей ему улавливать все явления, вынесенные на поверхность наблюдаемой им жизни. Два эти качества — поставщики материала для его фантазии, к услугам которой его слог — ясный, точный, не надуманный, свободный от аффектации. Это стиль человека, чья любовь к человечеству столь искрення, что не позволяет ему потворствовать тщеславию в ущерб своим ближним. При всей своей сдержанности этот стиль обладает достаточной остротой, чтобы разить безжалостной иронией, и достаточно серьезен, чтобы служить достойным проводником его глубокого сочувствия. Неизменная гармония его стиля не нарушается взвизгиванием флейт и грохотом литавр, которые кажутся столь великолепными некоторым тугим на ухо людям. Писатель легко распоряжается этим стилем, и потому-то стиль никогда не изменяет этому тонкому, ироническому мастеру и не исторгает у него циничного хохота или слез. Ибо есть два рода цинизма — цинизм гиены и цинизм крокодила, и последний, кстати сказать, пользуется всяческим уважением обитателей сих островов. Но мистер Голсуорси всегда остается человеком, забавляется ли он, или грустит.

Боюсь, что тайное намерение, с каким я писал об этой книге (о которой я так много говорил, но так мало сказал), уже раскрыто. Посему признaюсь. Признание — я имею в виду публичное признание — облегчает душу. Именно это я и собираюсь сделать. И такое намерение было бы легче осуществить, если бы я только мог в точности знать, что толкает людей на чтение романов. Но я не знаю всех причин. Некоторые из нас, насколько мне известно, берутся за роман, чтобы утолить врожденное злорадство, ожидая, что автор, как в зеркале, покажет отвратительный и смешной облик нашего соседа по дому. Однако данные, кропотливо собранные, позволяют мне надеяться, что большинство людей читают романы для развлечения. Так и должно быть. Но каковы бы ни были соображения у читателей романов, я питаю к ним (по причинам, которые следует скрыть от читателей этой газеты) чувство теплого и почтительного расположения. Ни за что на свете не попытался бы я обмануть их. Никогда! Теперь (пояснив это) я могу сказать со спокойной совестью, что, если читатели ищут развлечения, они получат его на страницах этой книги. Они в избытке найдут его в эпизоде из истории Форсайтов — в сцене примирения отца с сыном, найдут также полную драматизма и горечи комедию семейной жизни Сомса Форсайта и трагическую гибель Босини, — в сценах, которые предстают перед нашим взором, созданные мистером Голсуорси с такой безжалостной и все же мягкой иронией, при свете неугасимого пламени, горящего на алтаре собственности. Если читатели ищут развлечения, они его найдут, а быть может, найдут нечто большее. Я это утверждаю со всеми возможными оговорками, которых истина требует при высказывании любого мнения. Быть может, мистер Голсуорси и разочарует иных, но никому он не покажется многословным, и даже самые требовательные найдут, что он интересен. Мне самому, например, трагедия Босини кажется не слишком убедительной. Но об этом моем сомнении, за которое автор в конце концов не может быть полностью ответствен, следует лишь упомянуть вскользь, ибо его достижения велики.

Тем временем:

... Нравственны ли они? Есть ли у них понятия добра и зла?
   Так ничего и не решив, он заснул.
   Утром все мужчины пошли к металлическому предмету. Это было в порядке вещей, поскольку в их обязанности входило изучение нового и ограничение женского населения.
   Они окружили предмет, строя различные догадки.
   - Я полагаю, те, кто внутри, похожи на нас, - сказал старший брат Хума Экстелл.
   Кордовир затрясся всем телом, выражая свое несогласие.
   - Вероятнее всего, там чудовища, - сказал он. - Если принять во внимание...
   - Необязательно, - возразил Экстелл. - Подумай о совершенстве нашего организма! Один фасеточный глаз...
   - Внешний мир огромен и многолик, - сказал Кордовир. Там могут жить странные существа, совсем не похожие на нас.
   - И все же логика...
   - Шанс, что они похожи на нас, - продолжал Кордовир, - бесконечно мал. Могут ли существа, похожие на нас, построить такую штуку?
   - Если рассуждать логически, - возразил Экстелл, - ты увидишь...
   В третий раз он перебил Кордовира, и тот одним ударом хвоста расшиб Экстелла о металлический предмет.
   - Я всегда считал своего брата грубияном, - сказал Хум. - Продолжай, пожалуйста.
   Но в это время часть стены опустилась, и оттуда вышло существо.
   Кордовир понял, что был прав. Существо, вышедшее из дыры, имело два хвоста. Оно было полностью покрыто металлом и кожей. А его цвет!.. Кордовир содрогнулся.
   Существо было цвета только что ободранной туши.
   Все отпрянули.
   Существе стояло на металлической плите. Округлый предмет, венчавший существо, поворачивался туда-сюда, но тело не двигалось, чтобы придать смысл этому жесту. Наконец, существо подняло два щупальца и издало странные звуки.
   - Ты думаешь, оно обладает даром речи? - тихо спросил Мишилл...

Шекли Роберт (Sheckley Robert)
«Чудовища»